Такое впечатление, что все это разыгрывается на публику.
Иосиф подбрасывает братьям дорогую чашку, обвиняет их в воровстве, берет в заложники самого младшего, доводит всех до полного эксцесса.
Потом с плачем раскрывается, рассказывает братьям, кто он такой.
В итоге — плачут все. Ну и ну, режиссер, да и только!
Да, режиссер! А как вы хотели?
Иосиф Прекрасный — психолог и прекрасный постановщик. Он действует по законам драмы.
Он использует приемы, которые используют все творческие люди: завязка действия, кульминация, доходящая до критической точки, затем — разрядка (катарсис) и слезы радости или печали. Как в кино.
А это и есть кино.
Иосиф обращается не к разуму, а к чувствам. А что может быть сильнее наших чувств?
В Голливуде это давно поняли, построили индустрию — фабрику грез — и завоевали мир!
Иосиф здесь использует метод эмоционального потрясения. Мы привыкли относиться к эмоциям пренебрежительно. В обыденном сознании эмоции — это охи, ахи, вздохи при луне, клятвы верности и иная сентиментальная чушь, место которой в дешевых книжонках, слезливых сериалах и прочей низкопробной дребедени.
На самом деле все гораздо серьезнее. Человек и стал-то человеком благодаря эмоциям.
Плач, смех, гнев, радость — это и есть жизнь в самых ярких ее проявлениях.
Чтобы усвоить для себя нечто новое, надо сделать его эмоциональным, придать какому-то событию, факту статус переживания.
А что такое переживание? Это когда мы пропускаем через себя, проигрываем нечто происходящее не с нами, а с кем-то другим.
Ставим себя на место другого. Проживаем чью-то чужую жизнь, а точнее, какой-то эпизод из этой жизни.
Иосиф открыл систему Станиславского раньше Станиславского.
Он настоящий виртуоз по закручиванию интриги. Смотрите, как он держит нас в напряжении. Не отпускает, пока действие не придет к финалу.
Он не поучает, не выставляет себя в качестве примера для подражания или для сочувствия и раскаяния.
Он делает зрителей участниками спектакля.
Он заставляет их пережить все, что пережил сам, испытать все на собственной шкуре и добивается, как настоящий мэтр драматургического мастерства, невероятного успеха.
Участники спектакля вновь потрясены злым поступком.
Вот, оказывается, каково это — стать жертвой несправедливости!
Все плачут. Зло отрицается добром.
Глава 5. «Если тебе “корова” имя…»
•§•
Здесь просто рассказана история в подтверждение выводов главы 4.
Однажды я на собственном опыте убедился в силе эмоционального воздействия на коллектив.
Заместителем по строительству на заводе работал тогда некто Вараксин (фамилии везде изменены).
Про Вараксина говорили, что у него в руках все заводское начальство, включая генерального директора.
Говорили, что под началом Вараксина работают бригады шабашников, которые сплошь состоят из уголовников. Говорили также, что Вараксин никого не боится и может делать все что захочет.
Он начал строительство новой котельной, но строительство затягивалось. Материалы разворовывались.
По заводу бродили какие-то странные люди в разорванных робах и с татуировками. Встречались и пьяные. В общем, полный беспредел, да и только.
В редакцию нашей газеты пришла депутация с просьбой разобраться в происходящем. Мне пришлось в этих разборках участвовать.
Материал собрался интересный, я побеседовал со многими заводскими руководителями.
Не хватало интервью с самим Вараксиным. Без мнения главного героя печатать статью было нельзя. Но Вараксин от встреч уклонялся.
На словах он соглашался, но когда я приходил к назначенному времени, то оказывалось, что кабинет Вараксина заперт.
Вот так, «поцеловав» дверной замок раза три, а то и четыре, я решил больше Вараксину не звонить и к нему не ходить.
Что же делать?
Я отбросил то, что у меня уже было, и написал совсем другую статью. Описал, как выглядели попытки встретиться и побеседовать с «генеральным заводским строителем».
Получились почти что собственные «хождения по мукам». Я ничего не придумывал. Очень детально изобразил все наши телефонные разговоры, закрытую дверь, его извинения, обещания «в следующий раз непременно быть» и прочие, и прочие подробности.
Выглядело все это довольно забавно. Тема статьи получилась простая: если ты строитель, то будь добр, строй. Не хватало только концовки. Как закончить?
Порылся в редакционных книжках и в руки мне попался сборничек стихов Маяковского.
Мы хорошо знаем его знаменитое: «Если тебе комсомолец имя…», но у него были в этом стихотворении и другие строки: «Если тебе “корова” имя, у тебя должно быть молоко и вымя».
Эти строки про корову я вмонтировал в текст, связав с профессией строителя. Мол, каждый должен заниматься своим делом, вот даже великий поэт написал, что… — и т. д.
Статья была опубликована. Пошла какая-то волна, но я не вникал в события, пока не встретил начальника сборочного цеха Петра Яковлевича Пушкарева, человека очень резкого, острого на язык. Он мог осадить кого угодно. Рабочие его любили.
Петр Яковлевич догнал меня после работы у проходной.
— Слушай, — говорит, — здорово ты этого Вараксина пропечатал!
— А что такое? — не понял я.
— Так весь завод теперь ищет, где у Вараксина вымя!
После этого случая Вараксин стал далеко обходить нашу редакцию.
Строительство котельной было все-таки закончено. Через какое-то время Вараксин ушел с завода. Думаю, что статья здесь тоже сыграла свою роль.
Часть вторая.
Волшебный сундучок
Глава 6. «Кирпичики» повествования, или Денежный мираж сверловщика Вавилина
•§•
Название главы говорит само за себя. Это действительно «кирпичики», на которых можно построить интересный рассказ.
У меня не получался очерк.
Такое бывает.
От публикации очерка многое зависело. Моя дальнейшая карьера, статус и пр. и пр. И потом, когда за тобой уже закрепилась некоторая деловая репутация, обидно и страшно упасть ниже установленной планки.
Мужики на предприятии, где я тогда работал корреспондентом многотиражки, уже знали, куда я перехожу, уважительно кивали и говорили:
— Ну, ты давай, не подведи. Помни, за тобой завод!
И вот теперь как будто лампочка погасла — не пишется.
Требовался внятный рассказ о том, как в жизни оплачивается труд рабочих. Это был мой экзаменационный материал для окончательного закрепления в штате очень известного экономического журнала.
В редакции журнала мне выдали диктофон. В то время диктофоны были в диковинку. Пальчиковых батареек не было вовсе.
Так вот, диктофон у меня был «Вега». Работал он плохо. Надо было его подкладывать прямо к носу собеседника, чтобы что-нибудь записать. Причем батарейки были старые.
Сейчас смешно об этом вспоминать, а тогда было не до шуток.
Например, один из заводских руководителей много чего мне поведал сокровенного, но запись не получилась.
Прихожу домой, включаю свою машинку, а оттуда только шипение. Представляете мой стресс? Очерк-то уже пора сдавать.
В общем, прошел всю производственную лестницу. От высших управленцев до рабочих. Побеседовал с каждым, собрал немало любопытных фактов.
Расшифровал.
Сел писать и забуксовал. По отдельности каждый текст очень показателен, спору нет. Хоть сейчас ставь в номер в виде интервью, авторских статей, писем. А вместе они не связываются. Очерк не получается. Чего-то не хватает.
Пригласил меня к себе Юрий Петрович, заместитель главного редактора того самого журнала, и спрашивает:
— Как у тебя дела с очерком? Ты бы мне показал.
— А я еще не написал.
— Показывай то, что есть.
— У меня черновики.
— Показывай черновики.
Я привез ему то, что у меня было, вместе с расшифровками. Он читал, по-моему, день, а потом позвонил и говорит: «Приезжай после работы, поговорим».
Я приехал. Запомнил, что у него над креслом висел большой плакат: «СПОКОЙНО!». Видно, обстановка в редакции была нервозная.
Юрий Петрович постоянно вскакивал со своего места, подбегал к шкафу, выхватывал откуда-то сверху орешек, расщелкивал и опять усаживался за стол в свое кресло. Был он маленький и хромал.
— Миша, — говорит, — мне твой очерк не понравился.
— Почему? — спрашиваю.
— А ты стесняешься.
— Да нет, Юрий Петрович, — говорю, — я не стесняюсь. Да и чего мне стесняться? Я семь лет проработал в заводской газете. Все прошел.
— Не спорь со мной, — говорит Юрий Петрович, — ты стесняешься, и это так же верно, как ношение бороды есть признак шизоидности у мужчины.
И он машинально погладил свою бороду, а я — свою. Я тогда носил