2 страница из 112
меняет и заполняет жизнь матери, не слишком касаясь отца. Константин Федорович хорошо зарабатывает, вовремя обедает, гладит по головкам дочь и трех мальчиков, одетых сначала в платьица, как девочки, переменивших затем платьица на костюмы из модной шотландской материи в крупную клетку.

В шотландских костюмах, в башмачках на пуговицах прогуливаются маленькие Рерихи вдоль набережной и по прямым длинным улицам, которые называются — «линии».

«Вы — линии! В вас осталась память петровского Петербурга.

Параллельные линии некогда провел Петр; и они обросли то гранитом, то каменным, то деревянным забориком; линия Петра превратилась в линию позднейшей эпохи: в екатерининскую, округленную, в строй колоннад.

Меж громадин остались петровские домики: вон — бревенчатый, вон — зеленый; вот — синий, одноэтажный, с ярко-красною вывескою „Столовая“; прямо в нос еще бьют разнообразные запахи: пахнет солью морскою, селедкой, канатами, кожаной курткой и трубкой, и — прибрежным брезентом. О, линии!»…

Таким остановился, остался Васильевский остров в памяти младшего современника, Андрея Белого. Таким видели Остров и его Линии дети Константина Федоровича.

Близко от дома, у реки, встречал их бронзовый человек в эполетах, при шпаге, скрестивший руки на груди. У ног его на чугунной доске изображен негр в набедренной повязке и китаец в широкой кофте, с пучком на затылке — точь-в-точь петербургская кухарка, умеющая жарить котлеты и сбивать сливки. На чугунной ленте надпись: «Первому русскому плавателю вокруг света, адмиралу Ивану Федоровичу Крузенштерну». Зимуют пароходы, перевернутые лодки отдыхают на гранитных скатах возле Крузенштерна. Прогулки по набережной означают встречу с каменными зверями, лица у которых — человеческие, с каменным старцем, сжимающим трезубец возле многоколонной Биржи; с серым силуэтом крепости во имя Петра и Павла, над которой золотится острый шпиль.

Детство проходит на берегах реки, половодье которой оборачивается иногда угрозой: тогда пушечные выстрелы извещают о возможной беде. Впрочем, выстрелы достаточно часто раздаются вблизи Васильевского острова. Салюты корабельных пушек гремят прямо в окна нотариальной конторы, и салюты эти и корабли так же привычны, как сама Нева, как песня бедной чиновницы Марьи Ильиничны; она приходит в гости из Гавани, она поет тонким голосом:

«На Васильевском славном острове,
Как на пристани корабельные
Молодой матрос корабли снастил
О двенадцати белых парусах…»
Корабли плывут в торгующую и преуспевающую Англию и в Индию; корабли уходят в фиорды Норвегии, в гавани Зеландии, о замках которой рассказывают Рерихи-старшие Рерихам-младшим. Но на кораблях не приходится плавать ни тем, ни другим. Ездят они ближними поездами. Ездят к бабушке, Татьяне Ивановне Коркуновой-Калашниковой, в город Остров. Желтые особнячки украшают его центр, цепной мост соединяет берега реки Великой.

В давние времена город оборонял Псков с юго-запада, от Литвы. Отбивали его жители и татар, и немцев, и поляков, и завоеватели не миловали горожан: «Овы сгореша, и иные истопша, овы мечю предаша», — повествовали летописцы. Сейчас обороняться не от кого, в остатках крепости зеленеют огороды. Обыватели посиживают на лавках возле домов, поглядывают на остатки башен, рассказывают, будто в одной башне живет царевна с кошечкой, которая раз в год спускается к реке пить воду. И будто какой-то отчаянный купеческий сын с товарищами отправился к башне под Иванову ночь на поиски скрытого клада.

Только подошли они к башне, как пахнуло пламенем из дверного проема и черные псы бросились в погоню за смельчаками. Ни царевны, ни кошечки дети не видели, хотя бабушкин дом высится как раз над рекой. Дом — охряный, двухэтажный, с белыми ставнями, с неизменным мезонином. По обрыву спускается к реке сад с ветвистыми деревьями, с ягодными кустами, где дети и малиной лакомятся и в разбойников играют. Поездом возвращаются из этого дома в Петербург, поездом едут Рерихи в имение «Извара», купленное Константином Федоровичем.

«Все особенное, все милое и памятное связано с летними месяцами в Изваре». Бегут вдоль пути бедные селенья, неплодородные каменистые поля, по границам которых сложены валуны, вывернутые из земли. От Балтийского вокзала до Гатчины сорок пять верст, да от Гатчины еще тридцать шесть — до станции Волосово. Поезд уходит дальше, в старинный Ревель, бывший некогда городом датским, городом шведским. Рерихи же пересаживаются в бричку, заложенную четверкой.

Двенадцать верст трусят лошади лесами, топкими грязями, непросыхающими и летом, мимо деревень, которые называются Заполье, Законье, Леможа, мимо полей, обложенных теми же стенками бурых и серых, мохом затянутых валунов.

Селифаном зовут кучера; Селифан натягивает вожжи; крестьяне, работающие в полях, следят за сытой четверкой, за бричкой, в которой сидит сам «барон» Рерих или его детки.

Большая часть крестьян — переселенцы еще петровских времен: великий царь приказал согнать мужиков с их орловских, новгородских, псковских земель на земли новые, пустующие после изгнания шведов. Мужики, как водится, землю обрабатывают, но ею не владеют, хозяева — немцы да остзейцы. Многие из них действительно носят баронский титул, и простые люди, не разбирающиеся в генеалогии, называют баронами всех помещиков с нерусскими фамилиями. «Молодой барон Рёрик», — говорят крестьяне, когда Селифан везет светловолосого Николая.

Мужики выговаривают первое е как ё, что удивительно соответствует правильному скандинавскому произношению, которого всегда придерживались сами Рерихи и всегда нарушали другие, превращавшие скандинавское ё во французское э.

Молодой хозяин доезжает до традиционных белых столбов, обозначавших, как в тысячах других имений, въезд в усадьбу. Кажется — он родился здесь, в «Изваре», в добротном двухэтажном доме, который окружают крепкие конюшни, «молочная», сложенная из дикого камня, старинный желтый амбар с белыми колонками. В прихожей пахнет яблоками, старые ели шумят за окнами зала с угóльными диванами красного бархата, столовой с высоким буфетом, за окнами комнат для гостей, называемых, конечно же, зеленая и голубая — по цвету обоев.

Гостиная украшена хорошими копиями «малых голландцев»: опрятные служанки хлопочут в кухнях с плиточным полом, тучные стада щиплют траву возле мельниц — мир, домашний уют сопутствуют этим картинам. А над голландскими домиками и двориками возвышается прекрасная снежная гора, озаренная закатным солнцем.

Картина, изображающая гору, вроде бы