Минуты тянулись медленно, словно тягучий мёд с ложки, и казалось, что мы стоим уже целую вечность. Дети плакали и просили воды, женщины тщетно пытались их успокоить, а Иные не реагировали на просьбы напоить хотя бы детей. Одетые в тёмно-серые комбинезоны и тяжёлые ботинки, они ходили вдоль рядов людей. Иногда кто-то из Иных останавливался и жестом приказывал стоящему перед ним человеку покрутиться вокруг своей оси, поднять руки, присесть или наклониться.
К вечеру погода ухудшилась. Солнце скрылось, поднялся сильный ветер. Иные заметно оживились, их движения стали более дёрганными, а выражения лиц озлобленными. Тогда же мы узнали, что общаются они с помощью свиста и цоканья, дополняя эти звуки движениями пальцев.
Я не ощущал ничего. Апатия была лучше боли, но где-то на краю сознания я понимал, что надо что-то предпринять. Нельзя просто так стоять и позволять эти существам хозяйничать в нашем доме, на нашей планете! Я пытался вызвать в себе волнение за соседей и знакомых, за детей, которые были ближе всех к Иным, к Вадиму, который украдкой вытирал слёзы и держал за руку младшую сестрёнку, которой недавно исполнилось пять. Но внутри было пусто, будто кто-то пылесосом высосал из меня способность испытывать эмоции. Мерзкая мысль в какой-то момент появилась в моей голове и, как не пытался, я не мог от неё избавиться. Если бы Владислав Алексеевич и его семья не погибли, сейчас бы я волновался за них, сходя с ума от тревоги и невозможности их увидеть. Это было эгоистично, ужасно, омерзительно, но мысль вцепилась в меня, будто клещ. Я пытался отвлечься на Иных, на боль в спине и затёкших ногах, на духоту и окружающих меня людей, чтобы зацепиться за реальность, но происходящее вокруг вскоре начало напоминать долгий и утомительный сон, после которого я проснусь непременно с головной болью, но вокруг будет привычная мне жизнь.
Когда начали опускаться сумерки, Иные стали загонять нас обратно в дома. Люди, обессиленные долгим стоянием на одном месте и отсутствием еды и воды, даже не сопротивлялись и не кричали, только крепче сбивались в кучки. На первых этажах парадных уже дежурили Иные.
В моём доме были просторные парадные, но сейчас они были забиты до отказа. Когда я зашёл одним из последних в свой подъезд, то увидел, что люди выстроились в очередь, а возле лестницы за небольшим столиком сидит девушка. Совсем юная, лет двадцати, с рыжими волосами, которые крупными локонами спадали до лопаток, зелёными глазами, бледной кожей и плотно сжатыми губами. Но что-то в её внешности казалось непривлекательным несмотря на правильные черты лица. Неожиданно в голову пришло самое подходящее слово: блёклая. Она хмуро смотрела на столпившихся людей, переговаривающихся друг с другом. Неожиданно девушка громко стукнула ладонью по поверхности стола, и тотчас же наступила тишина.
— Подходите семьями и говорите, в какой квартире живёте, — раздался равнодушный голос.
Мне показалось, что она одна из нас, но потом я заметил на левом виске девушки маленькую, в сантиметр диаметром, колонку, прикреплённую к коже. Прорываясь сквозь толщу апатии, у меня появилось желание узнать, как данное устройство работает. Но что-то подсказывало, что мне не суждено узнать подробнее о технологиях захватчиков.
Очередь пришла в движение. Первым к столу, с опаской глядя на девушку, подошёл старик, Александр Петрович, живший на втором этаже.
— Квартира 4, — сказал он и начал кашлять.
Девушка кивнула, что-то отметила в планшете, а затем достала откуда-то из-под стола толстый металлический браслет. С того места, где я стоял, трудно было его разглядеть. Я смог увидеть лишь то, как девушка обернула браслет вокруг запястья Александра Петровича, а затем услышал громкий крик боли. Александр Петрович покачнулся и упал на колени. Его тело свело судорогой, а по руке пробежали искры. Девушка злобно посмотрела на него, а из колонки раздался окрик:
— Встать! Немедленно! — Александр Петрович, опираясь на стол, медленно поднялся. — Иди в свою квартиру. Покидать её запрещено. Следующий!
Люди перестали переговариваться между собой, и следующие пятнадцать минут всё было тихо, не считая голосов жильцов, говорящих номера своих квартир, и их же криков боли, когда девушка надевала на них браслеты. Дети громко плакали, а некоторые садились на пол, и их родителям приходилось брать их на руки, чтобы отнести домой.
Рядом со мной стоял Вадим с отцом, братьями и сестрой. Их мать, Оксана, уехала в другой город в командировку, и всё семейство было охвачено не только страхом перед Иными, но и тревогой за неё. Мне хотелось их подбодрить, сказать, что всё будет хорошо, надо просто не лезть на рожон и, возможно, им будет позволено связаться с Оксаной, но голос не слушался меня. И не верил я в то, что всё будет прекрасно. Не теперь, когда я остался совсем один и даже не мог похоронить близких мне людей из-за непонятно откуда взявшихся захватчиков, не в эту минуту, когда знакомые мне люди корчились от боли, а на их руках появлялись, подчиняясь давлению тонких пальцев рыжеволосой девчонки, металлические браслеты.
— Марк Алексеевич, — раздался тихий голос Вадима. Я опустил голову и поймал его испуганный взгляд. На румяных щеках виднелись дорожки от слёз, а кончик носа и веки покраснели, — как же теперь экскурсия?
И было в его вопросе даже не сожаление о сорвавшемся мероприятии, о котором он мечтал уже около двух месяцев, а горечь от потерянной прежней жизни, такой светлой и беззаботной, что даже я порой ощущал лёгкую зависть по отношению к моему приятелю. За, казалось бы, неуместным вопросом про экскурсию скрывался совсем другой вопрос, который ребёнок, вроде Вадима, не смог бы сформулировать. В отличие от старшего брата, отпраздновавшего на днях двадцать второй день рождения, Вадим не застал первых лет перерождения Земли. Родившись в сказке, он не был готов к реальности.
— Не знаю, дружок, — покачал я головой и слабо улыбнулся, в надежде подбодрить мальчика.
Тот только кивнул и закусил нижнюю губу, подавляя рыдания.
В этот момент подошла моя очередь, и я был вынужден подойти к инопланетянке. Вблизи я смог получше рассмотреть браслеты.