Которые уже, наверное, наступают. Потому что призрак как-то подозрительно обрел плотность и совсем по-человечески вздыхает, ужасаясь глупости Роне.
Ну и пусть. Подумаешь, Ману почти во плоти. Плевать. Пусть ужасается, но…
— …даже не упоминай о ней… — буркнул Роне, — кем бы ты ни был.
Дух хмыкнул, смерил его полным сарказма взглядом и покачал головой:
— Можешь звать меня дохлой деревяшкой. Ничуть не хуже кривой камбалы. Мне не хватало твоих изысканных манер последние пять сотен лет, Ястреб.
— Да иди ты, — огрызнулся Роне, понимая, что не в силах дальше удивляться или спорить с реальностью.
Подумаешь, он с Ману на ты и зовет его кривой камбалой. А, и Ману пять сотен лет по нему скучал.
Бывает и хуже.
Наверное.
— Такой же упрямый индюк, как и был, — умиленно покачал головой призрак и стал превращаться в туман, одновременно втягиваясь в фолиант.
— По дыссу. Мне нужно в Хмирну. Ты со мной, дохлая деревяшка?
— О нет, оставь меня в сундуке, на поживу крысам, — проворчал уже не призрак, а том пособия по разведению химер. — Ворона ты щипаная. Есть еще желающие за тобой присмотреть, чтобы снова не сдох? Нет? Вот и не задавай тупых вопросов.
— Идея с сундуком мне нравится все больше. У тебя мерзкий характер.
— Не мерзее, чем у тебя. Бабка не говорила, что эксперименты с божественными дарами дорого обходятся?
— А то сам не знаю. Как будто у меня были варианты!
— Варианты есть всегда, мой темный шер.
От этих интонаций Роне перекосило, и едва успокоившееся сердце тяжело и мучительно заболело.
— Хоть слово о Дюбрайне, и я тебя сожгу, Ману ты или дысс собачий. На этот раз — окончательно. Уж поверь.
— Уж верю. На твоем чердаке полный сквозняк, Бастерхази. Перерождение тебя ни капельки не изменило.
— По дыссу, — отмахнулся Роне.
— Кто бы сомневался, — фыркнул дух.
То, что Ману знал его до перерождения, кое-что конечно объясняло, хоть и запутывало еще больше. Если бы Роне был в прошлой жизни другом Ману, то сейчас бы тот звал его как-то иначе, а не Ястребом? Наверное.
Шис. Потом. Он подумает об этом потом. Сейчас слишком много всего. И… Ману там или левая пятка Хисса, а отказываться от помощи Роне не будет. Не так-то много желающих ему помочь.
— Что ты добавил в эту проклятую смесь?
— О, ты начинаешь мыслить здраво, — хмыкнул фолиант и зашелестел страницами. — Бери с собой хороший запас. Накопители — все, и молись, чтобы нам по дороге встретилась хотя бы парочка светлых шеров.
Роне в недоумении уставился сначала на дохлую деревяшку, потом на двенадцать накопителей, заполненных под завязку лично Дюбрайном, потом снова на деревяшку.
— Не тупи, Ястреб. До тебя еще не дошло, что с этим сердцем темная дорога тебя убьет?
Роне прижал ладонь к груди. Этим сердцем он рисковать не может. Эксперименты с божественными дарами… м-да… а куда было деваться-то?
— Ты один настолько сумасшедший, Ястреб, чтобы соваться в такие дебри.
Роне почти возгордился. Сам Ману Одноглазый признал смелость его экспериментов. Это о чем-то говорит.
М-да. Мания величия у вас, темный шер. Вы себя еще аватарой Хисса возомните. А чего мелочиться-то?
Тьфу. По дыссу. Восхититься собственным продутым чердаком можно будет потом. Сначала надо добраться до Дайма. Желательно живым. А дальнейшие проблемы решать по мере поступления.
— И века не прошло, как ты начал взрослеть, — проворчал фолиант, уменьшаясь до размеров медальона и отращивая цепочку. — Не буди меня без необходимости. Особенно когда мы будем поблизости от Хмирны. У нас с Красным идейные противоречия, не стоит его нервировать.
До Хмирны Роне добирался месяц без трех дней. Тропы тени манили, Нинье призывно ржали кошмары. Жеребцы. И она просилась, косила на Роне влажным глазом и обещала доставить его в Хмирну быстро-быстро, быстрее ночи. А кошмары смеялись.
Темный шер с неправильным сердцем, звали они, иди к нам. Ты забудешь свою боль, забудешь глупые мечты, станешь таким же свободным и счастливым, как мы. Кошмаром.
Изумительный соблазн. Роне очень хотелось поддаться ему, сменить драную шкуру на целую, снова дышать полной грудью и ни о чем не жалеть. И он сам не очень-то понимал, почему все еще сопротивляется.
Однако он выдержал. Не поддался. Каждый проклятый день колол себе хиссову смесь из чужой крови, фейской пыльцы, светлой силы и еще двенадцати ингредиентов. Кристаллов предсказуемо не хватило, и его очень выручил некий отшельник, откупившийся от «скверного чудовища» толикой своей силы. Даже убивать не пришлось. Не то чтобы Роне жалел отшельника, но Дайм бы не одобрил. А прятать от Дайма еще одну неприглядную тайну не хотелось. Их и так слишком много.
Через месяц без трех дней Роне увидел все те же ворота и очередь длиной в половину лиги. И того же чиновника с широкими желтыми рукавами.
На этот раз Роне тоже не стал унижаться в очереди, а сразу показал черному, как головешка, караванщику огненные крылья и кинул принесенный Ниньей с темных дорог камешек. В чем ценность этих камней, он понятия не имел — на артефакты они не годились, нестабильны. А все это мерцание, переливы и шепот — ерунда, детские игрушки.
Караванщик отступил с поклонами.
А чиновник…
О, чиновник был тот же самый. И он ждал Роне.
Он улыбнулся во все свои подкрашенные синькой зубы и прищурился так, что глаз совсем не стало видно.
— Вы желаете ступить на благословенную Землю Под Крылом Дракона, темный шер?
— Я желаю видеть моего брата, светлого шера Дюбрайна.
— С прискорбием сообщаю вашей темности, что врата благословенной Земли Под Крылом Дракона не откроются для вас.
В тоне чиновника сквозило такое злорадство, что Роне едва удержался, чтобы не превратить его в слизняка прямо тут, на глазах толпы ослиных погонщиков.
— Пошлина? — процедил Роне, вынимая из кармана сразу горсть теневых камней, искрящихся и переливающихся даже при солнечном свете.
Чиновник сглотнул, расширил глаза от жадности — еще бы, эта горсть стоит больше, чем его жалованье за двести лет. Но с явным сожалением покачал головой.
— Для вас послание от самого Дракона, да пребудет его Крыло над нами вечно. Прошу обождать немного. Зонтик для темного шера!
Из строения, где писались прошения и взимались пошлины, уже бежали слуги: с большим бумажным зонтом, раскладным стульчиком, кувшином кислого молока, корзиной фруктов и свитками с возвышенной поэзией. Не забыли даже музыканта с отвратительной свиристелкой, выводящей однообразную мелодию на трех нотах. Очень возвышенную.
Сидеть под зонтиком, вкушать фрукты и поэзию с музыкой пришлось не меньше получаса. И то, если бы Роне через десять минут тягомотины не отпустил Нинью попастись, но ни в коем случае не трогать желтого шелка…
— Желтого шелка? — забеспокоился чиновник и на всякий случай подобрал полы канареечного одеяния.
— А, не стоит отвлекаться от ваших важных дел, сиятельный. Обычно она не ест