— Поедим напоследок.
Он налил супа, и мясной бульон смешался с пылью.
— Захламили! — он с горечью вылил свою порцию. Не ешь эту гадость…
И, за место супа, ребенок впервые отведал шоколад. Кружка с ним была горячей, отец нагрел его на тепловой трассе в машинном отделении, и принес.
— Пробуй.
Мальчик едва коснулся губами и уже не мог оторваться.
Насытившись он заметил, что «отец» наблюдал за ним.
— Почему ты не пробуешь?
— Мне его выдают раз в месяц, поэтому я...
— Как он называется?
— Шоколад.
— Шоколад… — повторил ребенок, чтобы запомнить.
— Кто научил его тебя так готовить?
— После «неудачного приема», я скрывался. На меня пало подозрение, и вместе с потоком нищих, перебегающих из города в город, я устроился работать на фабрику. Городское управление гнало нас как метлой, и отсидевшись на передыхе у какого — ни будь скупщика дешевой работы, мы собирали вещички и… Так, бегая от необоснованных слежек, я посетил множество мест.
Он хлебнул остывшую настойку.
— Отрываемся от главного. И обойдемся без прощаний, достаточно устал от твоего нытья.
Он грубил ребенку и чувствовал, как тем завладевает обида. Но иначе нельзя. Он должен забыть убежище и ходы к нему навсегда, ненависть активно вытеснит в нем желание вернуться. Он неправильно воспитывал его и в текущий момент прилагал все усилия, чтобы он его возненавидел.
— Давай провожу тебя до выхода.
— Но я знаю дорогу.
— Дверь сама не закроется, — сказал он отрывисто, и, поторапливая, провёл ребенка к люку.
Ржавая, она не поддавалась, как не наседал на рычаг мужчина.
Мальчик помог ему, и он осознал, как сильно ослаб, если даже ребенок дал ощутимую поддержку.
— Что думаешь? — спросил «отец» неопределенно.
— О чем?
Он перевел дух. «Вроде не заметил, и ладно».
Одев противогаз на лицо, он проверил как сидит на детской голове маска, подтянул лямки, поменял завязки на обуви, и достал из кармана фотокамеру.
Громоздкого и уродливого вида коричневый коробок, расчехляющийся до вращающегося как барабан, объектива с подставкой на выдвижных ножках.
Установив его, он завел таймер и отбежал к мальчику, подняв его на руки.
Череда белых вспышек охватила коридор, заставив обоих засмеяться.
— На память. Что уставился как щука? Помнишь? Которую поймали? Мясистая, вкусная, у тебя слюнки сбегали по подбородку.
Мальчик улыбнулся.
Мужчина еще раз проверил лямки заплечного мешка, целостность комбинезона, наличие таблеток, заряжен ли револьвер, плотно ли сидит одежда, не будет ли поддувать.
— Пора.
Подтолкнул мальчика и включил процедуру закрытия люка.
— Я ведь так и не придумал тебе имени.
— И не надо. Я не знал отца, отец не знал меня, я не знал матери, как и она меня не знает.
— Значит неизвестный? Таким будешь?
Мальчик кивнул и неуверенно зашагал.
«Вот он — мир, который постигла катастрофа», — с беспокойством и страхом он взирал на пугающие линии громового неба.
Отчим было перевел рычаг в положение закрыто, когда вспомнил, что не подбросил ему даже бобов.
Ринувшись к складам, он посбивал с коек доски, загромождающие проход. Ногу обожгло, и потекла кровь, но не обращая на неё внимания, он расколотил ей ящик, и, насовав дозревающих семян в подол рубахи, взбежал по лестнице к гермозатвору, в хрипоте окрикая его.
Мальчик приблизился к мужчине.
Оказывается, он и вправду его обидел, и ребенок оставил все принадлежности, кроме противогаза у ступеней.
«Отец», кашляя, облокотился на упоры двери.
— На — сказал он, ссыпая семена в лощеный мешок. Будь добр, подними его, про стража не забывай… И уходи.
Руки его тряслись.
Ему надлежало отдохнуть, он боялся беспомощно упасть перед мальчонкой.
Перед сыном.
Глава — 2 —
Дня два мальчик бродил по отмели. Неподалеку от милого сердцу обиталища, своего дома, в котором он прожил детство.
Следуя наставлению отца, постоянно чистил фильтры дыхательной маски, экономно расходовал кислород и ночевал в наклоненной под углом трубе, подтопленной водой.
Плотно забетонированная сверху, она позволяла ему выпускать из баллона кислород, и, не опасаясь, что он выветрится, греться и сушить вещи. По ночам он накладывал на трещину изнутри шарф, зажигал свечку, и следил за тающим пламенем, медленно засыпая.
Пустынный океан поутру безжалостно цвел, выплевывая на поверхность дохлую рыбу.
Застойные воды перебирались подводными течениями и к полдню вздымались по приказу ветра. Глубокие и холодные, они кочевали меж островами и изображали одним им известный узор.
Меж насыпей неведомая сила набросала валунов. Разбросанные по берегу, они облокачивались на останки пристани или врастали, погружаясь в песок глубже и глубже.
Вне сомнений — берег в скором времени размоет и от острова останется лишь город, который позже осыплется, как песчаный замок.
Мальчик нуждался в разговоре, напутствии. Тишина и одиночество тяготили его.
Город приманивал ребенка, великие здания, плоско обозначенные на карте росли из земли. Но окна с вымытыми от наводнений рамами, слепо ищущие хозяев, опадающие балконы, скрипящие на проспектах вывески и множественные рытвины, которые он засек, взобравшись на трубу, отталкивали его, а мрак улиц отгонял даже птиц.
Облезлые ворота у мостика на пристани приглашали в павшее царство индустриальной империи.
У надписи на воротной арке выпадали буквы, но из того, что он сложил ему удалось понять, что речь шла о промышленном районе.
Отчим говорил, что строительством города занимались пленные имперские солдаты, в конце сами обосновавшиеся в новострое. Где — то там мог быть и шахтерский городок, если его не смыло волной. Западные земли были бедны на ископаемый уголь.
Его залежи преобладали на дальнем востоке, ввиду чего не принадлежащие к империи города были вынуждены вести с ней торговлю.
В период войны у пограничных зон даже построили железную дорогу под финансированием наварившихся на медикаментах коммерсантов.
Отчим называл их воробьями «Клюют, что дают».
Они обклевывали бедняков, когда те волокли к ним семейные реликвии в обмен на тухлые яйца и черный брусок мыла.
Этим мылом можно было разве что забивать гвозди, а торговцы запрашивали золотые сервизы только за «прогон» вагона по железнодорожным путям. «Чтобы риски были оправданными».
Как выражались мятежники в заметках, тщательно оберегаемых отчимом от сырости, «Император прикрыл угольную лавочку, и собаки пошли на телогрейки».
Мальчик не мог вообразить, как надо ожесточиться, что порезать того, кто служит вернее всех вместе взятых сторожей.
Когда-то в убежище была собака. Он помнил, как она лизала ему щеку.
Издохла… Но то непродолжительное существование, отпущенное судьбой дарило ребенку минуты блаженной радости.
Отец цитировал ему быт имперцев. Их грубоватая речь, отсутствие манер, чопорность — не чета сказкам и легендам, но с помощью отчима он научился чувствовать мысли этих людей, и они оказались не такими и холодными, как-то казалось с первой.
«Под льдинами нередко кроются теплые пещеры» — запомнил он цитату без подписи.
Ворох занесенного с океана тряпья осадило воронье, выклевывая ошметки мяса. Где — то недавно потерпел крушение корабль.
Он осмотрел зеленоватую сыпь на воде. Вскруживший ее водоворот рассосался, достигнув поверхности. «Подводный вихрь!»
Они не хило подолбили убежище. Отчим простукивал стены на следы бреши, когда датчики активности на панелях чересчур моргали. Из