Санчо Пансе
Я – оруженосец Сан-, Что с ламанчцем Дон Кихо-, Возмечтав о легкой жиз-, В странствования пустил-, Ибо тягу дать, коль нуж-, Был весьма способен да — Вильядьего бессловес-, Как об этом говорит — в «Селестине»,[28] книге муд-, Хоть, пожалуй, слишком воль-.Росинанту
Я Бабьеки[29] правнук слав-, Нареченный Росинан-, Был, служа у Дон Кихо-, Хил и тощ, как мой хозя-, Но хоть не блистал проворст-, А умел овса спрово-, Столь же ловко, как когда — Через тонкую солом — Выдул все вино украд — Ласарильо[30] у слепо-. Неистовый Роланд Дон Кихоту Ламанчскому СОНЕТ Пусть ты не пэр, но между пэров нет Такого, о храбрец непревзойденный, Непобедимый и непобежденный, Кто бы затмил тебя числом побед. Я – тот Роланд, который много лет, С ума красой Анджелики[31] сведенный, Дивил своей отвагой исступленной Запомнивший меня навеки свет. Тебя я ниже, ибо вечной славой Из нас увенчан только ты, герой, Хотя безумьем мы с тобою схожи; Ты ж равен мне, хотя и мавр лукавый, И дикий скиф укрощены тобой, — Ведь ты, как я, в любви несчастен тоже. Рыцарь Феба Дон Кихоту Ламанчскому СОНЕТ Учтивейший и лучший из людей! Твой добрый меч разил врагов так рьяно, Что, хоть с тобой мы одного чекана, Ты стал, испанский Феб, меня славней. Сокровища и власть своих царей Восточные мне предлагали страны, Но все отверг я ради Кларидьяны,[32] Чей дивный лик сиял зари светлей. Когда я буйствовал в разлуке с нею, Передо мною даже ад дрожал, Страшась, чтоб там я всех не покалечил. Ты ж, Дон Кихот, любовью к Дульсинее И сам себе бессмертие стяжал, И ту, кому служил, увековечил. Солисдан Дон Кихоту Ламанчскому СОНЕТ Хоть с головой, сеньор мой Дон Кихот, У вас от чтенья вздорных книг неладно, Никто на свете дерзко и злорадно В поступке низком вас не упрекнет. Деяньям славным вы забыли счет, С неправдою сражаясь беспощадно, За что порой вас колотил изрядно Различный подлый и трусливый сброд. И если Дульсинея, ваша дама, За верность вас не наградила все ж И прогнала с поспешностью обидной, Утешьтесь мыслью, что она упряма, Что Санчо Панса в сводники негож. А сами вы – любовник незавидный. Диалог Бабьеки и Росинанта СОНЕТ Б. Эй, Росинант, ты что так тощ и зол? Р. Умаялся, и скуден корм к тому же. Б. Как! Разве ты овса не видишь, друже? Р. Его мой господин и сам уплел. Б. Кто на сеньора клеплет, тот осел. Попридержи-ка свой язык досужий! Р. Владелец мой осла любого хуже: Влюбился и совсем с ума сошел. Б. Любовь, выходит, вздор? Р. Притом – опасный Б. Ты мудр. Р. Еще бы! Я пощусь давно. Б. Пожалуйся на конюха и пищу. Р. К кому пойду я с жалобой напрасной, Коль конюх и хозяин мой равно — Два жалкие одра, меня почище?Глава I,
повествующая о нраве и образе жизни славного идальго Дон Кихота Ламанчского
В некоем селе Ламанчском,[33] которого название у меня нет охоты припоминать, не так давно жил-был один из тех идальго, чье имущество заключается в фамильном копье, древнем щите, тощей кляче и борзой собаке. Олья[34] чаще с говядиной, нежели с бараниной, винегрет, почти всегда заменявший ему ужин, яичница с салом по субботам, чечевица по пятницам, голубь, в виде добавочного блюда, по воскресеньям, – все это поглощало три четверти его доходов. Остальное тратилось на тонкого сукна полукафтанье, бархатные штаны и такие же туфли, что составляло праздничный его наряд, а в будни он щеголял в камзоле из дешевого, но весьма добротного сукна. При нем находились ключница, коей перевалило за сорок, племянница, коей не исполнилось и двадцати, и слуга для домашних дел и полевых работ, умевший и лошадь седлать, и с садовыми ножницами обращаться. Возраст нашего идальго приближался к пятидесяти годам; был он крепкого сложения, телом сухопар, лицом худощав, любитель вставать спозаранку и заядлый охотник. Иные утверждают, что он носил фамилию Кихада,[35] иные – Кесада. В сем случае авторы, писавшие о нем, расходятся; однако ж у нас есть все основания полагать, что фамилия его была Кехана. Впрочем, для нашего рассказа это не имеет существенного значения; важно, чтобы, повествуя о нем, мы ни на шаг не отступали от истины.
Надобно знать, что вышеупомянутый идальго в часы досуга, – а досуг длился у него чуть ли не весь год, – отдавался чтению рыцарских романов с таким жаром и увлечением, что почти совсем забросил не только охоту, но даже свое хозяйство; и так далеко зашли его любознательность и его помешательство на этих книгах, что, дабы приобрести их, он продал несколько десятин пахотной земли и таким образом собрал у себя все романы, какие только ему удалось достать; больше же всего любил он сочинения знаменитого Фельсьяно де Сильва,[36] ибо блестящий его слог и замысловатость его выражений казались ему верхом совершенства, особливо в любовных посланиях и в вызовах на поединок, где нередко можно было прочитать: «Благоразумие вашего неблагоразумия по отношению к моим разумным доводам до того помрачает мой разум, что я почитаю вполне разумным принести жалобу на ваше великолепие». Или, например, такое: «…всемогущие небеса, при помощи звезд божественно возвышающие вашу божественность, соделывают вас достойною тех достоинств, коих удостоилось ваше величие».
Над подобными оборотами речи бедный кавальеро[37] ломал себе голову и